Я взял в обычай стоять перед зеркалом в прихожей и глубоко заглядывать в свои грустные голубые глаза, пытаясь проникнуть в тайну моей жизни. Прикрыв мордочку лапами, я произносил вздыхая: «Одиночество! О, как бездушен этот мир! И заброшенность — мой удел!» — а также всяческие другие горестные слова, пока мне чуточку не легчало.

Я был очень одиноким муми-ребёнком, как часто бывает с одарёнными детьми. Никто меня не понимал, и меньше всех понимал себя я сам. Разумеется, от меня не ускользало различие между мною и моими сверстниками. Состояло оно главным образом в их плачевной неспособности любопытствовать и удивляться.

Я, например, мог спросить Хемульшу, почему всё устроено так, а не этак.

— Весёленькая бы тогда получилась картина! — отвечала Хемульша. — Разве всё не хорошо так, как есть?

Она никогда не давала мне вразумительных объяснений, и у меня всё отчётливее складывалось впечатление, что она попросту норовит отвертеться от ответа. «Что?» и «Как?» нисколько не интересуют представителей рода хемулей.

Я мог спросить у неё, почему я — это я, а не кто-нибудь другой.

— Что ты — это ты — несчастье для нас обоих! Ты умывался? — таков был ответ Хемульши на столь важный вопрос.

— Но почему вы, тётенька, Хемульша, а не муми-тролль? — допытывался я.

— Мои папа и мама были хемули, и слава Богу, — отвечала она.

— А их папа и мама? — любопытствовал я.

— Хемули! — восклицала Хемульша. — И их папы и мамы тоже, и так далее и так далее, а ну марш под рукомойник, не то я разнервничаюсь!

— Жуть какая-то. И им не будет конца? — спрашивал я. — Ведь были же когда-то самые первые папа и мама!

— Это было давно-давно, не стоит ломать над этим голову, — отвечала Хемульша. — Да, собственно, почему бы нашему роду должен быть конец?