Мерле на минуту замолкла. Она прикидывала, можно ли довериться Юнипе, стоит ли поделиться со слепой девочкой своей главной тайной? Наконец, оглянувшись с опаской на дверь, прошептала: — Вода — это еще не все.

— Что ты хочешь сказать?

— Я могу засунуть в зеркало всю свою руку, а она не высунется с другой стороны.

Мерле перевернула зеркало: его обратная сторона была такая же твердая, как и овальная рамка.

— Ты, правда, так делаешь? — спросила недоверчиво Юнипа. — И сейчас сможешь сделать?

— Смотри, если хочешь.

Мерле сначала погрузила пальцы в водяное зеркало, потом ладонь и, наконец, всю руку. Рука исчезла, будто вообще перестала существовать.

Юнипа придвинулась к Мерле и ощупала часть ее плеча, не утонувшего в зеркале.

— Что ты чувствуешь?

— Тепло, — сказала Мерле. — Очень приятно и не горячо. — Она понизила голос: — А иногда еще кое-что чувствую.

— Что же?

— Чью-то руку.

— Чью-то… руку?

— Да. Она берет меня за пальцы, нежно-нежно, и держит.

— Крепко держит?

— Не очень. Просто… ну, просто держит мою руку. Как подруга. Или…

— Или как родители? — Юнипа не сводила с нее незрячих глаз. — Ты думаешь, что твой отец или твоя мать держат тебя за руку.

Мерле сначала не хотела говорить на эту тему. Но она поняла, что Юнипе можно довериться, и, немного поколебавшись, решилась.

— Может, и родители, а что? Все-таки они сами положили зеркало мне в корзину. И потому так сделали, чтобы я не совсем затерялась и знала, что они еще есть… где-нибудь.

Юнипа медленно кивала, но, казалось, не совсем в это верила. Затем немного печально произнесла:

— А я уже давно представляю себе, что мой отец — гондольер. Я знаю, что гондольеры — самые красивые мужчины Венеции… Думаю, все это знают… Хотя я гондольеров и не вижу.

— Они не все красивые, — заметила Мерле.