Весело хлопнул мужика по плечу, да так сильно, что даже руку отдернул: словно о дубовый пень. - Что ж, дядя, выпей ханжички. - Не, отвыклое дело, - пыханул в ответ мужиченко прелым дубовым листом. - Ране, верно, что прикладывались, а ныне... - Да ты не бойся, не отрава! - с весельем в сердце крикнул Петришка. - Сам отчищал: солью, углем, яйцом, и никаких. Есть сменная картошка, говори? - Есть и сменная, - ответил новый, недружелюбный, хворостяной голос; Петришка, оглянувшись, увидел сухую старушонку, как вошла - неизвестно, даже не скрипнула дверь. - А, хозяйка, наше почтение, - еще пуще развеселился Петришка. - К вам вот заявился в гости. Вскочил, налил в корец денатурата, болтнул и весь изогнулся, поднося старухе под крючковатый нос. Старуха глянула блестящим лиловым глазом, стукнула клюкой об пол, и вдруг, выхватив корец, плеснула вправо, влево, в синий печной огонь, остатки вылила в себя, и - ей бы крякнуть, а она мяукнула по-кошачьи, продолжительно и тонко. - Ишь, как у вас хозяйка, - кошкой, - подмигнул Петришка мужику, но тот сморщился весь и заковылял в угол, - не то пень, не то коряга, - и руки сучьями, и словно нет ни спины, ни лица... - За картошкой? - визгнула старуха, сев на лавку и выперев вперед острые локти. - Чего привез, говори? - Соль и ханжа, - лениво ворохнул соловыми губами Петришка. - Лесом нес, лес беспокойный. А соли много, соли двадцать фунтов. - Картошечки захотел? Кар-ртохи? - искривилась старуха. - Бу-удет тебе картоха. Фунт на фунт, - получай и проваливай. - Так. Тэк-с, - подумал вслух Петришка. - Это, значится, дороже городского. Нет, хозяйка, дело не пойдет. Не сладимся. Заночую у вас, да дальше трону. Вот оно что. За ночевку налью ханжички, - пей, бабушка. Старуха рванула корец, выпила, фукнула и стала шарить ухватом в печи, разрывая кучку погасших углей. Петришка хватил прямо из бутыли и повалился на скамью, ляпаясь пальцами за ее края и пытаясь удержать крутившуюся во все стороны голову.