- Старуха, отдавай соль! И отстучал по краю лохани, как по телеграфу: - Щи республики. Боевая задача рабочих и крестьян. И крестьян! А ты что делаешь? И крестьян. Но не успел он - говорком-говорком - ляпнуть-ковырнуть про крестьян, как свинцовыми сверлами из морщин впились в него с размаху старухины лиловые гляделки, завертелся ходенем - кругом - синим солнцем мертвый огонь печки, и вспыхнул все тот же злобный, зловещий, сверлящий посвист вопросов в уши: - Ш-што?!! Тогда, забыв обо всем, даже о республике, даже о боге, Петришка выхватил из-под лавки сучковатую корягу и, колыхнув легонько в воздухе, как приходилось юнцом колыхать кувалдой у Грубера и К°, теперь шестнадцатая государственная. - Брось, товарищ, так не годится! Прямо перед глазами - широкая, брыкастая рожа соседа, а вместо глаз - ногти торчат из-под острых сучков, не бровей. - Но корягой - корягой - бац в старуху! - жмыху, жмыху не будет - и вон из избы.

Глава стремительная. Колено ударилось о пень, и тут же в глаз въехал сучок: зеленые звездочки засвиристели в глазу острой и едкой болью. Вот рук не было: ими бы раздвигать мокрые ветки, рвать паутину, чтобы не лезла в глаза и рот. Хорошо, что хоть ноги несли все вперед и вперед, через кочки, пни, водоемины, через деревья, через мрак, через ночь. - Недаром, недаром, - бессмыслил сухой Петришкин язык и хотелось залить его ручьем, рекой, морем воды, - недаром, недаром, недаром, недаром, - и с размаху коленями о невидное острие пня, лицом в мокрый мох; оба колена заныли, завыли, залились огневой болью, и тут стало понятно, почему рук не было: сердце по-дурацки колотилось от живота до самого горла большим, неровным, черным мячиком, заглушая все звуки кругом, во всем лесу, во всем мире. Лежать бы так маленькому дураку Петришке - головой в мох, ноги на пне - и слушать колотящееся по-мячиному, по-кирпичиному, по-обушиному в глотку свое немирное сердце, - а кругом - слепота, чернота, только звездочки свиристят в глазах. Но мысли застругали голову и стружками покрыли сердце.