- Слу-у-у-шай - - И - вот удивительно - стало легче бежать: завиднелись сучки. И пни не так часто встревали под мокрые ноги. - А, это у ветра лицо посветлело, - догадался Петр Иваныч и пошел шагом. - Ладно. Рассудим, чего я бегу? - Соль. Ханжа. Картошка. Кар-ртоха. Сам виноват - с ними щей не сваришь, нет. Наше дело - болты, винты, шурупы, винтиля, конуса, втулки, механика. Вот что! Обернулся назад и крикнул в хруст ступы: - А не хошь ли, яга, электрических щей? Ува-жим! И зарадовался, забурел, закарнавался; и все бы хорошо, да сердце опять: - Погоня, погоня, погоня! Ступа нарастала медленно, тяжело, хрустяще, почти видными ржавыми держалками разворачивая лес. И вот - чириканье, визг, карканье, стрекотанье в вое светлорожего ветра взметнулось кверху - погоня! - разглядеть и накрыть Борюшкина и раздавить, стереть в порошок, под ступу. Тогда сердце рубнуло топором: - Нет! Всему лесному уклювью, ветром крыльев шевелящему мокрые ветки; всему ухвостью осеннему, празднующему конец летней страды, всему безглазью бескрайнему, завывающему пьяные песни буревыми закатами по бурым полям. - Нет! Враги, враги. И вот - остатнее - в новом бегу стало унылой стеной глиняное разрытое вражье поле. Теперь его проминовать - и готово. Там, за угорьем - дракон. Вот уже слышно, как он тарахтит глухо и плавно; добежать - пустяки, - не разорвалось бы сердце. Да нет, на фабричном дворе у Грубера всегда Петр Иваныч зарабатывал приз, полбутылки... Вот и насыпь видна, и заря стала белой под хмурым облаком восхода. Еще немножко, возьмись-ка, Борюшкин, возьмись... Дракон подползает. Нет сил бежать, остановился Петр Иваныч, посмотрел назад. Лес неизбывной стеной, а над лесом, до неба - ступа, а в ней - до неба - яга - корявая, злобная, вековая. Вот, сейчас, сейчас, сейчас настигнет... Стой, стой, стой, дракон! Тебя Борюшкин зовет, твой железный ход догоняет слесарь от Грубера, тебя, стального, тебя, бедного, измызганного, с выбитыми стеклами-глазами, тебя, с хилым, слабым, перебойным, чугунным сердцем - тебя, тебя, тебя.