У основания его мачты робко откликались на свои такие неблагозвучные всю жизнь еврейские имена беженцы из Сумгаита, Ферганы, Тирасполя. Тут пытались сохранить спокойствие пережившие "нелепейший" страх предполагаемого майского 1990 года погрома респектабельные москвичи и ленинградцы. Впервые почувствовали себя евреями и откликались на свои ничего для стерильно-русского населения не значившие имена жители Севера и Дальнего Востока. Они вдруг получили совершенно невероятную возможность оставить стремительно погружаемые в голод и беспредел города и поселки, по сравнению с которыми не то что какая-нибудь Калуга, а и Иркутск был Материком или Западом. Им и во сне не привиделся бы переезд в пределах Родины на постоянное место жительства в крупный город у теплого моря, получше, говорят, Севастополя или даже Одессы. Им не светил до сих пор иближайший, такой же холодный и неуютный краевой центр.

Грязную снежную жижу московского двора месили стоптанные промокшие ботинки и сапожки обреченных на медленную смерть стариков и старушек, всех этих никому, кроме пионеров-следопытов, не нужных ветеранов, единственным богатством которых оказались ордена, а единственным счастливым временем в жизни, как ни парадоксально, период самой кровавой и беспощадной войны.

"Ты не на той стороне воевал, папаша. Стоп, да ты же еврей? Тогда как раз на той стороне воевал, если вообще не в Ташкенте. А вот за что мой отец положил свою геройскую голову под голодом Клином? Чтобы его верной вдове каждая срань в собесе бумаги в лицо швыряла? Прости, старик, лично против тебя я ничего не имею, но, как говаривал ваш общий с моим отцом кумир, мы пойдем другим путем. И на этом пути нам евреи не нужны. Так что вот тебе Бог, а вот порог, чемодан-вокзал... Дальше сам знаешь куда. И поторопись! Потому что если мы поторопим, то я тебе не завидую. Не все способны говорить с евреем, как я с тобой. Иди пока с Богом и не возникай по поводу нашей формы и наших приветствий. Не твое это жидово дело. Мы из биографии вашего поколения свои выводы сделали..."