"Мы берем",- говорю я. "Это будет твой первый и последний",- ехидничает он. После мы с коробками потащились вшестером до ближайшего обменного пункта проверять доллары японцев, а он оказался закрыт, и банда наша из шести человек неприятной наружности побрела совсем неведомо куда. Мы с Петровым разругались: он хотел ехать со мной ужинать, а я уже считал, что он на этот ужин не имеет больше прав. Стремительно накатилась вражда: я его послал в поганую его Англию и обзывал фарцовщиком, а он глумился над моими жалкими долларами, над моим жалким компьютером и натурально проклял его матерно на английском языке; материться по-русски он уже успел себя отучить.

Писать всерьез и долго нет у меня сил, пусть простят мне иронию да и этот весь беглый рассказ. Суета, вовсе-то не главное, вдруг становилась главным, самой жизнью... Пишу я о суете, однако в ней и гнездятся бесы. Тыщу раз я себе говорил, что надо остановиться, обрести покой, но всегда гнал меня писать только вещий страх, заполученный будто вместе с дедушкиным наследством. Когда ж я купил компьютер, то мне отчего-то стало еще страшней, и этим страхом моим кормилась теперь умная, бездушная вычислительная машина, которая, как оказалось, имела свой непонятный подлый характер и которую я сам в конце концов одушевил. Свой компьютер после года работы на нем я называл просто: "Ну ты, падло..." Тут и вспомнилась мне послушная тупая пишущая машиночка - мой творческий метод делал меня зависимым от все более изощренных и все более самостоятельных в своей изощренности вещей.

Обрести твердую почву под ногами никак не удавалось. Японские доллары я грохнул, а мне будто во сне мечтательно думалось в пору моей дружбы с Тимуром, что они из компьютера, как из навоза, уже чуть ли не на другой день произрастут. Я говорил себе: компьютер облегчит мне работу и даст новые возможности, стало быть, я успею сделать вдвое больше и т. п., а мои факс-колонки тоже заполонят полмира. Но обнаружилось, что работать больше и быстрее я или не умею, или физически не могу.