Он, как ни странно, отчасти понял, о чем я, и на ломаном английском сказал, не переставая, однако, подталкивать меня к двери:

- Извиняюсь... извиняюсь... Мне очень жаль, но...

Я рассмеялась, продемонстрировав нашу отменную американскую улыбку в шестьдесят девять зубов, и сказала:

- За что? Я бы сожалела в единственном случае, если бы вы были гомосексуалистом...

- О, нет, нет! - тотчас отрекся он, почему-то довольно стыдливо прикрыв свою могучую, кипучую, прелестно дыбистую мужскую плоть одной рукой и захохотал раскатисто, безмерно сексапильно, чуть обрызгивая меня слюной.

Теперь мы оба хохотали, глядели друг на друга и хохотали.

...Подчас близкая моя подруга, серая библиотечная мышка Оливия, задает мне вопрос:

- Ну как, как ты отдаешься мужчине? Если совсем не знаешь его? В какой момент вам обоим становится ясно, что надо действовать?

В самом деле, в какой? И как мы с этим "новым русским" почувствовали, что миг настал? Нет, не просто, а глядя друг на друга, более точно - не спуская глаз друг с друга. Между нами в те минуты уже протянулась тонкая, звонкая, певучая струна и всё натягивалась и натягивалась, и наши взгляды становились всё густей, всё насыщеннее глубинным, обвальным смыслом...

И как, почему, отчего он вдруг грубо столкнул меня в дверной проем и сказал, уже зло прищурившись:

- Пошла вон! Проваливай!

От полной растерянности я замерла на месте. Мне показалось, что ослышалась. Но он повторил:

- Уходи! Я тебя не звал! Пошла, пошла вон! - и захлопнул передо мной дверь.

Что все это значит?! Почему он поступил со мной так грубо?! Чем я ему не подошла?!

Слезы невольно навернулись мне на глаза. Я шла мимо кают по ковровому покрытию, спотыкаясь, словно по болотным кочкам. Казалось, и мои нежные, чуткие грудки стенали и плакали вместе со мной. Сама не знаю, как бы пережила этот чудовищный, незаслуженный позор, если бы мне навстречу не попался молодой, плечистый, правда, бородатый, мужчина, чем-то чуть похожий на того странного блондина, что так легко отказался от меня.