Анатолий Мариенгоф

ЭТО ВАМ, ПОТОМКИ!

Итак, итог.

В. Шершеневич

Трое суток лил холодный дождь. Лифт был в ремонте. Репетиция у Никритиной прошла плохо. С мокрым зонтиком в руке, в промокшем пальто она плюхнулась в широкое кресло, что стояло у нас в передней:

- Ах, как мне надоела эта трудная жизнь!

- Что делать, дорогая, - ответил я. - Легко только в гробу лежать.

- А где Сережа?

Так звали нашего кота-сиамца.

- Почему он меня не встречает?

- Спит на моей рукописи. Я мечтаю поработать, да вот не решился потревожить его.

Никритина взглянула на меня испуганно: не спятил ли ее муженек со своим котом?

Дело в том, что я очень сочувствовал ему. Ведь самое трудное в жизни ничего не делать, а он не пишет, не репетирует, не читает газет, не бывает в кино... Бедный кот!

* * *

Михаил Яковлевич Вайнштейн, член партии с 1903 года, сказал мне доверительно:

- С дурой я даже спать не могу.

- Да что вы в этом понимаете, Михаил Яковлевич! - улыбнулся я.

В этом он действительно понимал не слишком много, так как в общей сложности около двенадцати лет просидел в одиночке Петропавловской крепости. Да еще - остроги, тюрьмы, этапы, подполье...

Свою золотую свадьбу он только что справил с Розой Яковлевной, несмотря на то, что она была закоренелой и отчаянной меньшевичкой.

В доме у них - и в Берлине (где мы познакомились), и в Париже (где подружились), и в Москве (где закрепилась наша дружба) - постоянно шли горячие политические споры. Меньшевичка Роза Яковлевна не могла простить своему обожаемому "отпетому большевику" ни единой оплошности наркома, Политбюро и ЦК ВКП(б).

Споря, они переходили на "вы" и называли друг друга по имени-отчеству. Их бесконечно добрые глаза пылали гневом.

Когда Михаил Яковлевич сидел в кресле, он казался высоким мужчиной. Плотное сложение, широкие плечи, большая чаадаевская голова "как череп голый". Нос увесистый. А над ним предельно черные, словно подкрашенные, брови шириной в два пальца.