- Какой М. М.?

- Ничего не понимаю... М. М... Кто бы это мог быть?

- Какая-то идиотская конспирация!

И вдруг Никритина горестно всплеснула руками:

- Это Михал Михалыч!

У меня перехватило дыхание:

- Да, Михал Михалыч.

Перед нашим отъездом из Ленинграда он заглянул на Бородинку. Был неразговорчив и трудно улыбался.

Перечитали строчку письма. Сомнений не было.

- Он.

Так мы узнали о смерти Зощенко.

* * *

Месяца через три, промозглым туманным днем, классическим для Ленинграда, мы поджидали к завтраку Шостаковича.

- А ты, Нюша, выпьешь рюмочку? - спросил я, откупоривая "маленькую" армянского коньяка.

- Непременно. По погодке.

Дмитрий Дмитриевич пришел, как всегда, точно в условленное время. Аккуратность, исполнительность, безусловно сдержанное слово, жизненный порядок являлись неизменными свойствами этого музыканта, самого вдохновенного в нашем веке.

Шостакович приподнял рюмку:

- Мне бы хотелось выпить в память Михал Михалыча.

Молча выпили.

Мы все по-настоящему любили Зощенко.

- Мне передавали, Дмитрий Дмитриевич, что вы были на его похоронах.

- Да, да, был. Конечно, был. Он лежал в гробу такой красивый.

И, сморщив переносицу под очками, повторил резко и быстро, словно рассердившись на кого-то:

- Очень красивый. Очень, очень.

И сам разлил по рюмкам коньяк.

- Давайте по второй. В его же память. Он был великий писатель.

И опять сердито сморщил переносицу.

- Великий, великий. А вот в покер играл отвратительно! Я терпеть не мог с ним играть. Как дурак он играл. Всегда проигрывал. Помните, как я убежал, швырнув карты? Это, Анатолий Борисович, у вас приключилось, на Кирочной. У Зощенко на руках флешь-рояль был. От короля-флешь. С джокером. А у меня тузовый покер. Так он, дурак, после третьего повышения - открыл меня. А ведь раздеть мог. Я бы лез и лез. Помните?