В поезде постриженный наголо Витя вспоминал, как мать сиротливо стояла на перроне, совсем одна, и все три дня пути тихонько грустил на верхней полке, в то время как будущие сокурсники, не переставая, жрали водку и самогон, рассказывали похабные истории и демонстрировали друг другу блатные татуировки, а также шары и усики, вмонтированные в их естество народными умельцами. Не то чтобы Витя не мог быть как все - скажем, выпить стакан водки и рассказать что-нибудь "про пизду". Да мог, конечно, чего там! Только Вите было очень грустно, а слова "пизда" и "хуй" еще больше увеличивали грусть, потому что он их слышал каждый день. Дело в том, что в доме номер 22А по Первомайскому проспекту эти слова произносились вслух ничуть не реже, чем в вагоне, где ехали будущие курсанты. Правда в доме 22А эти слова говорили либо со злобной, либо с печальной интонацией, а отнюдь не с веселой бравадой, и употребляли преимущественно метафорически. Вот поэтому Витя еще не успел уехать, как уже затосковал по матери и по своему родному дому. Тебе, читатель, наверное, удивительно, как это по такому дому можно тосковать? А ты перечитай "Принц и нищий" Марка Твена - и наверняка поймешь, в чем тут дело.

3. Опа! Опа! Хуй, пизда и жопа! А еще похлеще Хуй, пизда и клещи! А еще попозже Хуй, пизда и дрожжи! Рязанская припевка

А дело-то, мой милый читатель, чрезвычайно простое: уродливый натурализм бедного и неустроенного существования превращает каждую жизненную необходимость в мучительную проблему, острота которой сравнима с острой потребностью покакать, имея гнойный чирей на заднем проходе. Необходимость постоянно решать такие проблемы обнажает до предела сущность жизни. Раз познав и увидев эту сущность в голом и уродливом виде, без прикрас, уже невозможно отойти от этой жизненной схемы.