Я взял книжку г-жи Пулемётовой.

В ней было 762 стихотворения.

Через четыре стиха я сидел за письменным столом.

— «Родная литература»…

Ловко ли — «родная».

«Родная»… «роды»… Дама в этаком положении. Пожалуй, увидит намёк.

Скажет:

— Откуда знает?

Догадается, что муж приходил просить, рассказал. И сбросит.

Зачем «родная»? Просто «русская»

— «Русская литература обогатилась новым вкладом».

Зачем вкладом? Не надо вкладом! Просто книгой.

— «… новой хорошей книгой».

Хорошей? А не повредит это младенцу: просто «хорошей».

Слабо! обидится и сбросит!

— … «новой замечательной книгой».

«Замечательной». Гм… слово-то такое! Его теперь иронически стали употреблять. И выдумали, чёрт их возьми, эту иронию. Все слова перепортили!

Как ребёнок примет это слово?

Просто, вместо «замечательной», поставлю «превосходной». «Превосходной» — младенцу не повредит.

— … «новой превосходной книгой»…

«Новой»? Значит, и до неё были превосходные книги? Значит, превосходных книг много?

Не надо «новой». Просто:

— Обогатилась превосходной книгой нашей талантливой поэтессы…

Нашей «высокоталантливой поэтессы».

Замаслить, замаслить младенца.

Младенцу этого хорошо.

— «Местами отсутствие рифмы»…

Мне показалось, что в углу запищал мёртвый ребёнок.

— «Всюду блестящая рифма»…

Младенец перестал пищать.

— «Изумительная по красоте форма, глубокое содержание»…

Это для родильницы хорошо.

У меня начинались галлюцинации. Мне казалось, что я не пишу, а делаю труднейшую операцию. Я боялся дотрагиваться до бумаги. Вдруг сейчас из бумаги побежит младенческая кровь.