Вместо них была только записка:

«Я покидаю тебя, потому что не могу жить с сумасшедшим убийцей. Я делаю это ради наших детей. Дети сумасшедшего! Их я помещу в сумасшедший дом, а сама уйду в монастырь».

Два дня мне потребовалось, чтоб прошли те шишки, которых я себе наделал, колотясь головой об стены и об пол.

И в течение этих двух дней я имел удовольствие читать, как все газеты в один голос извещали публику, что:

Единственный талантливый журналист, украшавший страницы «Тромбона», г. такой-то, вышел из состава этой бездарной редакции".

И выражали уверенность, что:

«Теперь „Тромбон“, разумеется, покончит своё существование».

На что редактор «Тромбона», очевидно, чтоб выйти из неловкого положения, отвечал, что г. такой-то вовсе не думал «выходить» из состава редакции, а что, напротив, редакция выгнала его «за неспособность, малограмотность, ложь, пасквилянтство и предосудительные поступки».

«Так что с уходом такого сотрудника редакция „Тромбона“ не только ничего не теряет, но ещё и много выигрывает».

Я уж не возражал.

Нужно ли рассказывать конец?

Когда я вернулся на север, меня вышвырнули из всех редакций, в которые я обращался:

— Мы и не знали, что вы за птица! Спасибо, южная пресса раскрыла.

Я умер на улице с голоду.

Этот посмертный рассказ посвящается мною вновь возникшему «Союзу русских писателей».

Двадцатый век

— Господина редактора!!!

— Пожалуйте в кабинет!

Господин с разъярённым лицом влетает в кабинет.

— Вы г. редактор?

Сидящий за столом мужчина молча наклоняет голову.

— В вашей газете напечатана про меня гадость, клевета, гнусность. Вы смеете утверждать, будто я совершил мошенничество, когда я сделал только подлог!

Сидящий за столом молча наклоняет голову.