Так продолжалось долго, и хотя летать было очень приятно, все-же под конец полета, наряду с радостью свободного парения в воздухе, возникало ощущение тоски, пустоты и незавершенности, бесцельности моего полета. Мой полет никогда и никуда меня не вел, и район этот все никак не достраивался. Но со временем в него стали забредать люди. Неизвестный организатор моих ночных бесплатных полетов стал пускать на мой полигон случайных прохожих, и они шли по замусоренному асфальту, обходя выбоины и ямы и размахивая руками и сумками. Они никогда меня не замечали. Тщетно я пытался обратить на себя хоть малейшее внимание. Я делал виражи над их головами, я нагло пролетал перед самым их носом. Все было бесполезно. Ни разу ни одна голова не повернулась в мою сторону.

Постепенно я все больше и больше приходил в отчаяние. Прежде чем уснуть, я тщательно обдумывал, что я буду сегодня делать, чтобы привлечь к себе хоть какое-то внимание. Я пробовал кричать, но мой нелепый крик был слаб и тонок, и вибрирующий воздух хлестал меня по лицу и заглушал мой крик. Иногда меня подмывало купить в спортивном магазине большой матюгальник-мегафон и положить его себе под подушку. И если я его не купил, то не потому, что осознал всю глупость и несуразность этой затеи, а только потому, что побоялся, что в нужный момент он мне все-равно не приснится. Неведомый устроитель моих ночных полетов делал, видимо, то, что считал нужным. Он явно хотел мне что-то сказать, быть может, предупредить о чем-то, но я никак не мог понять, о чем.

Однажды он раздобрился, и я часа полтора летал над неизвестным украинским хутором, с мазаными известкой стенами изб, цветущими яблонями, уютными плетнями и деревянными скамеечками.