* * *

Мы допили водку и принялись за чай. Николай Петрович покупал чай на черном рынке. Он вечно что-то смешивал, пересыпал, принюхивался.

"Чай, - говаривал он, - нужно заваривать плюющимся кипятком. Запомните это, мой друг. Но главное, выдержав его минут пять, немедленно переженить!" И я смотрел, как, не капнув ни разу, Николай Петрович занимался "пережениванием". Для этого он отливал из чайника полную чашку густой, кирпичного цвета заварки и быстренько, экономя рвущийся из-под крышечки пар, вливал обратно. Обряд был закончен.

"Иногда он спрашивал: "Охламонов? Хотите стихов?" И отказаться было бы убийственно, впрочем, мне всегда нравилось то, что он писал. Катенька обитала в его строчках последнее время. Но запомнить его стихи я не мог. Лишь однажды пристало раз и навсегда что-то вроде:

Ночь стоит за окном в старом черном пальто нараспашку, Снег течет на плечи, на жалкую сонную грудь...

Впрочем, не берусь утверждать, что удержал эти строчки в сохранности.

* * *

"Как ваша жизнь? - спросил хозяин. - Отсняли что-нибудь новенькое?" Надо сказать, что я фотограф. Не такой, как где-нибудь на Петровке, в фотоателье: "Поднимите подбородок. Не моргайте. Щелк. Два рубля. Щелк. Три двадцать в кассу". Нет. Я снимаю жизнь. Как она есть. " В неприбранном виде. Конечно, это воровство. Но все же не вуаерство. Однажды одна дама из колючих умниц сказала мне: "Вы вуаер, Охламонов, вы вечно подглядываете. Вот вы и сейчас смотрите на меня и думаете, какая я там, за пуговицами..." Это была совершенная неправда. Я не согласен. Вуаер лезет через дырку в заборе, отодвигает штору на окне. Я же снимаю лужи после дождя, пьяниц на Тишинском рынке, людей на эскалаторе метро, листья, опавшие в парке... И если в этих листьях мне попадается чье-то голое колено - так это же судьба... Я же не знал, что там парочка. Меня интересовал вид заброшенной аллеи. Да к тому же я чаще всего работаю телевиком - он сплющивает пространство, смещает что-то, из банального каждодневного устраивает сон.