Перепроверила каждое свое слово, тысячу раз многократно поменяв тактику разговора: от "все нормально, отдыхаю, прихожу в себя" до "схожу с ума и все равно очень люблю и все прощаю тебе - знай это". И, конечно, обожглась, содрала даже еще на начавшую заживать рану, услышав в трубке глухой голос всегда меня недолюбливающей его матери, что "Саши нет и он будет поздно".

- Что-нибудь передать? - вежливо поинтересовалась она. - Сказать, что ты звонила?

- Не нужно, - попросила я, почувствовав дикий позор, - я перезвоню сама.

Плохая фраза и еще более ужасный ответ:

- Перезванивай завтра. Он обещал быть после обеда.

В Москве мы увиделись через несколько дней после моего возвращения, и я не узнала его.

Он похудел, осунулся, лицо его сделалось как будто скользким, мои любимые серые глаза в крапинку выписывали кривые круги и ни разу не остановились на моем лице.

Он мог говорить только о ней. О том, как она то холодна, то тепла с ним, о том, как она любит его ласки, закрывает глаза и стонет от его прикосновений. Он будто не отдавал себе отчета в том, с кем разговаривает, не чувствовал, что причиняет мне невыносимую боль, говорил о ее нарядах, жаловался, что она скрывает его ото всех и что он чувствует себя мальчиком по вызову, но что она говорит, что любит, и ради этого он живет.

- А что у тебя с руками, Сашуня? - спросила я, стараясь как можно точнее исполнять роль настоящего друга, которому можно рассказывать все. Я знала, что именно так он сейчас хотел воспринимать меня и каждый раз перед тем как выдать очередную подробность, повторял как заклинание: "Ты же мне друг, я знаю, настоящий друг".

- Я разгружал вагоны на Киевском, по десятке за ночь. Купил ей колечко, конечно, похуже, чем у нее есть, но вроде ей понравилось. Только не носит. Как ты считаешь, почему не носит?