И сердце его постоянно сжималось жалостью и злостью. Жалость свою он прятал и от этого только больше сердился. Он берег и любил друзей, но видел, кто чего стоит. Он шумно братался, но сам все почти про всех понимал, особо не сожалел и не горевал, но уставал от своей трезвости и ясности. Порой он спохватывался подумать про свою жизнь - куда его тащит, зачем? - и бросал: не то что не по силам, а... Тогда уж сиди на берегу, без конца думай и думай - тоже вытерпеть надо. Это-то как раз и не по силам - долго сидеть. Посидит-посидит, подумает - надо что-нибудь делать. Есть такие люди: не могут усидеть. Есть мужики: присядет на лавку, а уж чего-то ему не хватает, заоглядывался... Выйдет во двор - хоть кол надо пошатать, полешко расколоть. Такие неуемные.

...Купалась дочь астаринского Мамед-хана с нянькой. Персиянки уединились и все на свете забыли - радовались теплу и воде. И было это у них смешно и беззащитно, как у детей.

Казаки подошли совсем близко... Степан выпрямился и гаркнул. Шахиня села от страха, даже не прикрыла стыд свой; нянька вскрикнула и обхватила сзади девушку.

Степан смеялся беззвучно; Фрол, улыбаясь, пожирал наголодавшимися глазами прекрасное молодое тело шахини.

- Сладкая девка, в святителя мать, - промолвил он в нежностью. Сердце обжигает, змея.

- Ну, одевай ее!.. - сказал Степан няньке. - Или вон - в воду. Чего расшиперилась, как наседка!

Старуха не понимала; обе со страхом глядели на мужчин.

- В воду! - повторил Степан. Показал рукой.

Молодая и старая плюхнулись в воду по горло.

- Зря согнал, - пожалел Фрол. - Хоть поглядеть...

- Глазами сыт не будешь.

- Нехристи, а туда же - совестно.

- У их бабы к стыду больше наших приучены. Грех.

- Такая наведет на грех... Ослепну, не гляди!

Женщины глядели на них, ждали, когда они уйдут.

- Что? - непонятно, с ухмылкой спросил Фрол. - Попалась бы ты мне одному где-нибудь, я бы тебя приголубил... Охота, поди, к тятьке-то? А?