Дом отдыха был ухоженней, чем обычная провинциальная гостиница, но и тоскливей, безлюдней. Мы прозевали, как появились братья в зашумленном нами холле, и какое-то время их никто не видел. У братьев, Ильи Ильича и Владимира Ильича, был самый усталый вид. Они были трезвые. Похожи со стороны на англоманов - в глазах светится любовь непорочная к прогрессу, ко всему правильному и разумному. А пьяненькие литераторы московские походили в сумерках на иностранную делегацию, однако через минуту-другую я осознал, что они говорят все же по-русски, а других два молодых человека - дама и пожилой мужчина, одетые чуть вальяжней и будто б неживые, - были настоящими иностранцами. О братьях Толстых знал я понаслышке, что есть такие интересные живые люди, ставшие хозяевами в музейной усадьбе своего великого прадеда. Владимира Толстого увидел однажды по телевизору; молодой человек стоит в разгар лета на пыльной пустынной деревенской улице, будто только приземлился, парясь в легкомысленном костюмчике, и одиноко глядит куда-то не в камеру, рассказывает, улыбаясь, как ему тут живется, в этой деревне, в Ясной Поляне. А в деревне, видно, самая жара - и ни души ему навстречу.
Утром дождя уже не было - простыл на асфальте его след. Автобус, тарахтелка из незатейливого музейного хозяйства, оказался и чем-то вроде будильника: он подкатил и гудел под окнами, покуда все не проснулись и не собрались ехать на завтрак. Стало понятно, отчего ж так усталы братья; они опекали приехавших на годовщину рождения Льва Николаевича итальянских и французских потомков, а просто сказать, своих родственников.