Ленты свешивались на спину или ими играл ветер, и на этих лентах английские буквы, четкие как цифры на вокзальных часах, складывались в имя Анна Нельсон. В красные дни все было то же самое, только вместо цвета темных слив, покрытых патиной, был красный цвет, напоминающий, по нашему мнению, цвет некоторых ягод, прихваченных первым морозом. И ленты были не красные, а синие. И вместо "Анна Нельсон" на лентах было написано "Лилли Нельсон".

Мы предложили ревнивцам чередование. В синие дни с нами гулять отправлялся Коля Вольф, в красные - Олежка Княжко.

Так было, пока неожиданное горе не разрушило Священный Порядок. Нам было уже 15 лет, но мы не понимали, что наш дедушка стар, что ему за восемьдесят, а в таком возрасте люди иногда умирают. Мы не знали, что это возможно. "Дедушка умер". Мы написали эту короткую фразу, но это - не наши слова. Это - не наши слова, и они никогда не будут нашими словами. Мы никогда не подпишемся под этими позорными словами - это произошло против нашей воли, без нашего согласия. И если мы еще живы, то у нас есть право сказать "Нет". "Дедушка не дышит". Нет. Пока дышим мы, дедушка дышит вместе с нами, он дышит нашими легкими, нашими жадными горячими ртами. Мы дышим с тех пор больше, более жадно, нетерпеливо, более страстно, потому что мы дышим за дедушку. Дышим для него. И друг для друга.

Мы перестали носить синее и красное. Мы оделись с ног до головы в серое, потому что серый цвет - цвет правды, знак того, что ложь небезгранична. Мы шли куда глаза глядят по переделкинским улицам, по мартовским проселочным дорогам, более не думая о направлениях прогулок. Сван, Германты, Мезеглиз, Русенвиль, Мичуринец, Чоботы - все стало нам едино. Мы только держались за руки - рука в руке и обе в серых перчатках. И как-то само собой так получилось, что наши "верные" - Коля Вольф и Олег Княжко - оба, одновременно - шли по разные стороны, сопровождая нас. Преданные шуты, не оставившие своего Лира в изгнании. Не бросившие нас на ветру того марта, не покинувшие нас среди оседающего, черного снега.