— За самое крепкое хозяйство на земле — ферму Беловых.

Жена подхватывала:

— За рабочие руки, трудовой пот и разумное накопительство!

— Завидует молодежь! — ухмылялся красным лицом дядя Сима.

Отец и мать отмалчивались, точно не слышали или не принимали всерьез этих слов. По лицу Строгова было видно, что он одобряет отца с матерью, Егор Дмитрич непонятно улыбался.

Много выпивали, и очень скоро за столом становилось шумно и весело. Потом Киселев первым начинал разговоры о заводе. И в словах его опять проскальзывала легкая усмешка. — Я, конечно, понимаю, — говорил он, — что расточники высокой марки необходимы, но рабочий-умелец тем и славится, что работает не только для себя.

— Если хорошо для себя, значит, и для других хорошо, — негромко вставлял Егор Дмитрич. — Диалектика.

Отец по-прежнему молчал, Строгов говорил примирительно Киселеву:

— В гости, Миша, пришел и хозяев же критикуешь? — И оборачивался к маме: — Вот она, молодежь, Анна Ефимовна…

Мама извиняюще улыбалась: «Ну, что вы, стоит ли обращать внимание…» А дядя Сима сипел:

— Вот именно!

Однажды сильно подвыпивший Киселев откровенно сказал отцу:

— Не так ты живешь, Петр Гаврилыч! Ты не сердись, от твоих рук, знаешь, какая польза людям была бы, а ты свою силу только на семейную ячейку тратишь!

— Эх, малец! — сказал ему Егор Дмитрич. — Вот ты говоришь, Петька отгородился. Да мы ведь другое поколение, чуешь? Ему девок надо на ноги поставить или нет?..

— Не о том я говорю! — досадливо перебил его Киселев.

— Не петушись, Миша, — остановил его Строгов. — Жизнь словами не переделаешь, на это не одно десятилетие требуется.