Похламков кашлянул и, когда Валька обернулся, выразительно посмотрел на простыню. Увы, Вальку это ни в какой мере не урезонило, в ответ он кивнул на кресло самого Похламкова.

Что ж, спорить не приходилось, простынка здесь тоже была не первой свежести. Это так. Но над ней ведь не калились красные буквы. Похламков снова кашлянул, поднял на них глаза: коль скоро твою «вывесочку» люди принимают всерьез и с уважением, будь добр, соответствуй!

Однако Валька, проследив за его взглядом, воспринял немую реплику на свой лад:

— Вижу, надумали, Иван Федорович? Хорошо, сегодня же поговорю с художником.

Повернулся к своему клиенту:

— Как будем стричься: «полубокс», «молодежная»?

Ответа Похламков не расслышал, его заглушили вступившие в разговор Валькины ножницы. И заговорили они на таком профессиональном уровне, что Похламков специально придержал свои, чтобы дать клиентам послушать столь приятную речь. Работал мастер, высокий мастер!

Но что это: Валькин клиент внезапно побледнел и стал заваливаться набок, перевесившись через подлокотник. Валька, продолжая машинально лязгать ножницами, в испуге шарахнулся от кресла.

— Дурной, прысни на него одеколоном! — не растерялась Феня. — Видишь, замутило человека.

Валька все не мог прийти в себя, и Похламков, схватив пульверизатор, пустил в лицо парню струю одеколона.

Парень открыл глаза, потер лицо ладонями.

— Что-то нехорошо мне, — пробормотал смущенно.

— На воздух надо, — посоветовала Феня. — Пойдемте, помогу.

Ее опередил ожидавший своей очереди приятель заболевшего, подхватил того под локоть, увел на улицу, Феня вынесла для него стул.

В это время пришел один из постоянных клиентов Похламкова — обстоятельный, в годах уже мужчина, профессор строительного института. Обычно он заранее созванивался с Похламковым по телефону, а тут объявился без предупреждения.

— Самолет через два часа…