– Ваш писавшийся в Мюнхене и вышедший в Тель-Авиве в 1988 году роман «Сделай мне больно» можно, мне кажется, считать, наряду с «Палачом» Эдуарда Лимонова (Иерусалим, 1986), первым русским романом о садомазохизме. Есть ли, на ваш взгляд, какая-нибудь закономерность в том, что обе книги были написаны за границей? Как Вы относитесь к том, что сейчас садомазохистские темы из высокой литературы «опустились» до беллетристики («Шкурка бабочки» С. Кузнецова) и откровенного трэша («Маркиз и Жюстина» О. Волховского), а даже В. Сорокин ушел от «брутального» нарратива?

– Закономерность? Просто оказавшись на свободе лет за 15 до того, как нас догнала в этом Страна Советов, мы раньше освободились от тормозов внутренних и внешних, от этой системы защитно-самозащитных механизмов, которая не споспешествует прямому и честному взгляду на заданные нам, так сказать, модусы – как вивенди, так и операнди. Мне, кстати, не очень по душе само слово садомазохизм. Сбивает с существа вопроса на печальные образы двух противоестественно в него объединенных – и признаем это – не самых читабельных писателей. Достоевский, которым всем этим занимался применительно к России, говорил о жестоком сладострастии и сладострастной жестокости, – и все современники понимали, о чем речь. В беллетризации вопроса столь для России актуального не видится ничего дурного, пусть будут Арцыбашевы. Трэш до меня, в рассеянии сущего, как-то не дошел, а ухода Владимира Георгиевича от насущных тем – нет, я не замечаю. Конечно, прокламируется этакая успокоенная яснополянность, но новинки «от Сорокина» полны кипучих садо-достоевских образов, фигур и групповых гирлянд. Но чего другого можно ожидать, обращаясь к истории, которая являет собой один из самых свирепых вариантов осуществления замысла о человеке.