– Да нет, – улыбнулся Николай. – Вы, очевидно, не совсем правильно меня поняли. Не трудностей, не опасности боюсь…

– Теперь и вовсе не понимаю.

Пристально, поверх железных очков, уперся взглядом в Алякринского. Дышал тяжело, сипя бронхами.

– Объяснись.

Николай нахмурился, покусал губу.

– Наворочать боюсь.

– То есть?

– Горяч бываю. Прорывает иногда. А должность – вон какая. Как бы не вышло чего.

– Ну-у! – весело рассмеялся Замятин. – Это, дорогой товарищ, несерьезно. Коммунист – хозяин своих эмоций. Верно?

– Да верно, конечно, но…

– Ну и нечего об этом толковать. Ты, я слышал, мечтаешь со временем посвятить себя науке? – неожиданно спросил председатель.

– Так это когда еще будет, – сказал Николай.

– Химия, если не ошибаюсь?

– Откуда вы знаете? – изумился Николай.

– Мало ли… Такая моя должность. Ну вот, я что хотел тебе сказать-то… Таблицу элементов, конечно, наизусть помнишь?

– Ну, еще бы… А что?

Николай недоумевал: куда клонит этот седой, быстрый в движениях человек?

– А вот что… – Предгубкома перегнулся через стол к Николаю и, понизив голос, почти шепотом, заговорщически: – Как только почувствуешь, что эмоции одолевают, что теряешь власть над рассудком, сию же минуту мысленно читай менделеевскую таблицу… Понял? Как «Отче наш»… Ей-ей, поможет!

Подмигнул, хитренько, крепко пожал руку. И со словами: «Иди, иди, товарищ предгубчека, принимай дела!» – ласково, но решительно выпроводил Алякринского из кабинета.

Конторская папка

И вот на столе – серая конторская папка.

«Дело».

Давно упраздненная «ять» нахально таращилась на лохматом картоне, многозначительно намекая на то, что революция-то, дескать, революцией, а она – царская, старорежимная – вот она!

То есть одно дело на бумаге, в декрете отменить, а другое – как оно есть, фактически.