По бумажке, где был записан адресок, Илья нашел тетку.

– Ах-ах! – замахала она толстенькими ручками. – Илюшечка! Фу, батюшки, подумайте, какой красный кавалер! Погляди, Ера!

Егор Онисимыч молча, опасливо покосился на громоздкую кобуру маузера, болтавшуюся на пламенном бедре племянника.

– Тетя Варя, – сказал Илья, – ладно, я у вас жить буду?

– Ну что ж, – вздохнула, пригорюнилась тетка, – живи… Ты что – комиссарить, что ли, станешь?

– Что за глупое слово – комиссарить! – сдвинул тонкие размашистые брови Илья. – Я учиться приехал. На художника.

– О! – удивилась и словно бы обрадовалась тетка. – На художника! Слышишь, Ера?

Егор Онисимыч опять ничего не сказал, только презрительно гукнул в рыжеватые унтерские усы. Был он мал, краснолиц, желтые глаза бегали прытко, как два таракана.

«Он что – немой? – подумал Илья. – Вот тип!»

– Ну, давай, давай! – засуетилась тетка. – Тащи сюда сундучок-то…

Теснясь, цепляясь за какие-то шкафы и ящики, протиснулись из полутемной прихожей в комнату. Тут были два окна с морозными папоротниками на стеклах, буфет – черное чудище, весь в резьбе, в страшных деревянных рожах, фикусы в кадках, стол, накрытый пестрой клеенкой, венские гнутые стулья. На стенах – множество картинок в позолоченных рамках: розовые купидоны с перламутровыми крылышками, синее море, белые лебеди, девица в кисее, с арфой в руках, летящая по звездному небу, – все Егорово рукоделье.

В полуоткрытую дверь виднелась вторая комната: кровать с блестящими шишечками, комод, в углу – иконы в золотых, в серебряных фольговых ризах и опять-таки – картинки, картинки, картинки…

Илья поставил сундучок в угол и пошел отыскивать художественную школу – Хутемас.

Разноцветные бабы

Голые бабы неслись в сумасшедшем потоке.

Голубые, фиолетовые, красные, зеленые, охристые. Синие с чернотой, как бы тронутые тлением.