Антонина Васильевна, по случаю приезда ребят, раньше срока взяла отпуск в детском саду, где она работала.

Сейчас, накрывая на стол, она через окно любовно смотрела на поднимавшихся на крыльцо, весело пересмеивавшихся юношей.

Она баловала «своих сыновей», как называла их. Готовила им то суп с клецками, тающими во рту, — и Володя так же, как в детстве, просил налить ему в тарелку «выше загнутки», — то румяные, плавающие в котелке с подсолнечным маслом пирожки, начиненные рисом, крутыми яйцами и петрушкой, и Владимир с Семеном философствовали, что можно же изготовить такие расчудесные вещи, но в училище, наверно, вовек не научатся приготовлять по-домашнему.

Сегодня на обед были вареники с вишнями, и Антонина Васильевна объявила, что есть «жадник» — в одном каком-то варенике десять вишен.

Друзья с таким азартом стали уплетать вареники в поисках «жадника», что мать залюбовалась ими.

Антонина Васильевна осунулась за последние годы, даже как-то потемнела, словно кожу ее присушило — от лишений ли военных лет, от дум ли тяжелых и женских печалей. Суховатые складки набегали на шею. Ковалева выглядела много старше своих лет. Володя хорошо видел это, чувство щемящей жалости вызывали у него и худые руки матери, с набухшими синими венами, и поредевшие, коротко подстриженные волосы, и дорогие глаза, в которых, даже в минуты радости, не исчезало как бы застывшее облачко грусти. Володя не стыдился, не скрывал своих чувств к матери, старался отогреть ее неумелой нежностью. Что ни говори, а в училище он отвык от проявления ласки, и сейчас дома «оттаивал».

Пообедав, Семен и Володя надели форму, чтобы идти в город, когда вдруг ввалился с двумя своими одноклассниками Жорка Шелест. Жорка был коренаст, кривоног, как его дед, похожий на гнома, и у него, как у деда, проступал на щеках яркий, но по-молодому сочный румянец, в котором, казалось, плавали родинки. Говорил он очень быстро, редко слушал собеседника и вечно жонглировал всем, что попадалось под руку — стаканом, пепельницей, коробкой спичек, фуражкой — так себе, мимоходом.