«Марлей покрывали», – будто извиняясь, сказала она. И вообще она заботилась о том, чтобы отец показался мне прибранным, красивым, и всячески подчеркивала, что теперь последнее слово за мной, что без меня она не может решить, когда быть похоронам; кого пригласить, в какой костюм одеть отца. В ее голосе появилась трещинка – вот-вот прорвутся рыдания, но рыдания не прорывались.

Ася Александровна говорила о том, что могила уже выкопана и все остальное уже сделано: и медицинские и гражданские справки, и гроб и цветы заказаны, и денег местком с бывшей работы отца немного выделил, и что мне остается только найти оркестр и ковровые дорожки на машину. Я не предполагал, что похороны такое хлопотное дело, и опять неприязненно удивлялся тому, что Ася Александровна все так хорошо помнила, так много успела сделать, а главное – так беспокоилась из-за совершенно показного: как повезут отца, кто придет его «провожать» и какие принесут цветы.

Когда я коснулся губами скрещенных на груди рук – чистых и холодных, как будто отец, всю жизнь боявшийся заразы, только что их вымыл, у меня тоже не было слез – одно удушье. Ася Александровна снова заговорила о враче «скорой помощи», а я смотрел на истаявшие черты, на странно утончившийся, опавший к верхней губе нос, на восковое спокойствие век и щек и думал, что давно уже, много лет назад, после первого приступа тяжелой болезни, которая открылась у отца сразу после войны, я заметил признаки его сегодняшнего смертного выражения. Вот эти грязно-зеленые прожилки на лбу, пепельно-восковые пятна под веками и на щеках, вот эти обозначившиеся косточки над запавшими глазами.

Ася Александровна накрыла отца простыней и увела меня на кухню.

– Идите домой, Игорь, все равно уже ничем не помочь, – устало и как-то примирительно сказала она мне. – Вы намучились за дорогу, вам надо отдохнуть.