В своих, «мужских», компаниях ребята принялись разбирать достоинства и недостатки девушек – и все единодушно решили, что ты далеко не красавица и я мог бы выбрать себе кого-нибудь получше. Я страшно злился, когда начинались такие разговоры, и уходил – мне просто непонятно было, как можно выбирать кого-то другого, когда есть ты, и как вообще можно выбирать – разве это не приходит само? И как они могли не замечать твоей красоты? А они говорили, что у тебя слишком широкие скулы и короткий нос, и брови тоже «не фонтан», и однажды я не выдержал и ударил кого-то, – сейчас уже и не помню точно, кого именно, кажется, Юрку Буянова. Мы основательно подрались, и с тех пор ребята при мне не разговаривали о тебе, но меня еще долго одолевало возмущенное недоумение – как они смеют не замечать твоей красоты? Твоих глаз – больших, блестящих и, главное, умных? Твоей красивой фигуры?

Когда я вспоминаю наши места, – а случается это, признаться, все реже, – становится порой так тоскливо и горько, словно я навсегда уехал оттуда и уже никогда не смогу вернуться. Да так оно, в сущности, и получается, – я не был в нашем городе лет десять, и хотя иногда невыносимо тянуло туда, – особенно в первые годы после нашего разрыва, – я удерживался. Что меня ждет там? Кроме тебя, там никого нет для меня, а как-то ты встретишь меня? Ведь ты теперь не моя... И вот – все-таки еду. Почему, зачем? Как, оказывается, непросто объяснить это даже самому себе. Проще всего сказать, что я случайно – а случайно ли? – наткнулся на пачку твоих писем, перечел их, все вспомнил, все пережил заново, – как будто это возможно – все пережить заново! – и желание видеть тебя стало таким сильным, что я уже ни о чем не рассуждал, быстро оформил отпуск и поехал к тебе. Просто и – неверно. Ведь знал же я, где лежат твои письма, их даже не пришлось искать, и года три назад тоже доставал и перечитывал их – но ведь не поехал тогда...