Солнце поднималось все выше и выше.

— Вон впереди Гион! Нажимайте, дети нанай, не осрамим наше лицо! — воскликнул Американ.

«Отоспался, засоня, — подумал Пиапон. — Ох и любишь ты, друг, поспать! Будто он не охотник».

Халико приближалось к большому русскому селу Славянке, которое нанай называют Гион — медь. Приземистые рубленые дома тянулись вдоль берега, возле каждой избы хозяйственные пристройки, на берегу лежат коровы, лениво прожевывая жвачку, лошади сонно обмахивают бока хвостами. Бесшабашная ребятня вышла на берег Амура, и самые нетерпеливые уже залезли в воду и бултыхаются в холодной воде. Молодухи, подоткнув широкие юбки, оголив белью ноги, полоскали белье.

Гребцы поднажали, по бокам халико вспенилась вода, как у русских железных лодок, бронзовые лица охотников потемнели от натуги.

— Гольдяцкий паровик! Гольдяцкий пароход! Гольдяцкий потовик! — кричали ребятишки.

— Поехали в свою Маньчжурию, — говорили старики, греясь на завалинках. — Зачем они туда ездят, бог их разберет. Той же муки, крупы здесь вдоволь можно приобрести на их пушнину, а они едут, силы тратят, детей, жен оставляют на все лето.

— Манжуры-то их родня вроде бы по крови, язык один, все понимают. Родственная кровь, видно, зовет.

— Эх, нам бы с тобой перед смертью съездить к себе, а?

— Да, съездить бы… Как там Расея-то родная…

— Расея-то и здесь она Расея, а Славянка…

Славянка осталась позади, гребцы шумно дышали, вытирали пот с лица. Все были довольны, не осрамились, показали свою силу, ребятишки восторгались ими, молодухи с белыми, как мука, ногами заглядывались на них, позабыв о стирке, и каждому молодому гребцу казалось, что молодухи смотрели только на него, любовались только им.

— В полдень будем в Долине, но полдничать будем в Джари, — объявил Американ.

Долин по-нанайски — половина — большое русское село Троицкое, но почему село названо «половиной», никто сейчас не может вспомнить.