Стал таким, пожалуй, и не по своей вине.

Сенькин отец когда-то считался довольно видным лектором. Среди прочих занятий выступал с беседами, печатал в газетах статьи о любви и дружбе, правдивости и честности, красоте души человеческой и многих столь же возвышенных предметах. Выступал неплохо, в наиболее трогательных местах голос его вибрировал, иногда приходилось лектору даже прервать течение словес, чтобы отпить воды из стоящего рядом стакана.

Дома предпочитал коньяк, впрочем, не стаканами, а рюмками. За коньячком не без удовольствия хихикал над похабным анекдотом. Что касается дружбы и любви, то и в этой области не терялся.

Под стать себе подбирал приятелей; в домашних разговорах сын-школьник никого не стеснял. Тогда складывался характер парня, и тогда Сенька прочно уверовал: в газетах и книгах пишут, по радио говорят, в школе учат одно, в жизни — совсем другое. Не поколебала убеждения и судьба папаши. А была она печальной. Наступили трудные для людей с двойным дном времена. И папаша смылся в неизвестном направлении, бросив семью.

Воспитание его осталось. Всегда, везде, во всем Сенька соблюдал свою выгоду, иначе просто не мог. Верил, что другие действуют так же. Услышав о бескорыстном поступке, усмехался, зная, есть там какая-то подкладка, никто зазря благородничать не станет.

В добавление к основному качеству своему Сенька обладал твердым характером, волей и незаурядными яхтсменскими способностями. Бесхитростный и никогда не испытывавший нужды в хитростях, Костя сперва признал авторитет Сеньки в спортивных делах, а со временем и во всех остальных. Шутько долго присматривался, примерялся к новому приятелю, демонстрировал ему свою бывалость, пока не утвердился в Костином мнении окончательно. И тогда решил: доверять Косте можно.

— Слушай, — сказал как-то Сенька. — Дело есть. Было в тоне его такое, что Костя вспомнил перекупку скумбрии.