Но я хочу сначала поработать в своей родной деревне». Профессор со свойственным ему тактом не стал допытываться о настоящих причинах отказа и не настаивал на своем предложении. Гульшагида истолковала это по своему: «Если бы я была по-настоящему способна к серьезной работе, профессор не отступился бы так скоро от меня. Скорее всего, он предложил мне это по своей доброте».

Как-то Гульшагида встретила в коридоре института Мансура и по какому-то наитию решила, что настал момент для последнего объяснения. Она пригласила Мансура пойти на Портовую дамбу. И многозначительно добавила: «Может быть, мы не встретимся больше».

Мансур то ли не хотел окончательно обидеть явно взволнованную девушку, то ли просто располагал свободным временем, но на этот раз согласился.

И вот они идут по берегу Волги, взявшись за руки, вернее, за кончики пальцев, как школьники. Солнце озаряет красноватыми лучами широкую Волгу. Река ослепительно сверкает, — не щурясь, больно смотреть. Проплывают огромные белые пароходы. Их басовитые гудки оглашают берег, потом замирают где-то вдали.

По реке быстро проносятся моторные лодки. Со стрежня дует упругий и теплый ветер.

На Гульшагиде ее любимая широкая юбка с крупным цветастым узором и белоснежная кофточка; тонкая талия стянута ремешком, на ногах легкие белые босоножки. Косы наполовину расплелись. А Мансур даже не переоделся — он в своем обычном полуспортивном костюме.

Шли молча. Иногда Гульшагида украдкой бросала на Мансура быстрый взгляд. Чего только не было в этом взгляде: и укоризна, и мольба, и гнев, и любовь…

Наконец, Гульшагида не утерпела, заговорила первая. На днях они оба получат диплом. Почему бы Мансуру не поехать вместе с ней в Акъяр?

— Еще не поздно, — убеждала она. — Пойдем в министерство и попросим о назначении. Правда, чудесно было бы? Мы построили бы в Акъяре новую больницу и славно поработали бы в селе, как работал Абузар Гиреевич в молодости. Ты — хирург, я — терапевт.