— Ты хочешь меня обидеть?

— Впервые встречаю ногайца с черной душой. Сколько ты наговорил гадостей о хорошем человеке! Я молчал. Больше не могу!

— Это он-то хороший? Подумать только, а? Эсманбет — хороший! — возмущается степной человек.

— Да, он лучше тебя. У него нет привычки говорить о людях дурное за глаза.

— Ты его друг?

— Еще нет, но, если он согласится, я буду рад такой дружбе.

— Вы слышите, люди, что он говорит и не краснеет, а? Человек ест хлеб и…

— Хлебом не упрекают… Ты лишнее выпил, недаром говорят, вино поднимает со дна души муть и ржавчину.

— Прекратите чесать языки или подеритесь по-настоящему. Эй, Мухарбий… — говорит третий человек, с лысой головой и угловатым, будто тесали его топором, лицом, — Мухарбий, налей-ка этого зелья да вставай, земля сырая, простудиться можно. Идрис, бери стаканы. Мухарбий прав.

— Сказал, не буду пить.

— Будешь! Оставим разговор о том, кого здесь нет.

— А что я сказал плохого, я… — Мухарбий смягчился, — ты рассуди, дорогой Сурхай. Я ведь говорю, что надо жить честно, как бы ни было трудно…

— Честный нашелся… — обернулся к нему тот, кого лысый назвал Идрисом.

— Да, нашелся. Отцы наши жили бедно, но честно… Я скоро на пенсию уйду, но буду знать, что прожил жизнь с людьми по совести, — бьет себя в грудь Мухарбий, голос его звучит искренне и живо.

— Каждый живет как может. Век такой…

— Вот я об этом и думаю, Сурхай. А если он считает, что Эсманбет нечестный, то это неправда. Да, он охотник, причем заядлый…

— Азартный, как зверь, что режет овец налево и направо, хотя ему хватило бы одной половины, чтобы утолить голод… — не унимался Мухарбий. Он разлил «Зубровку» в стаканы.

— Эсманбет бьет сайгаков, а тебе какое дело? Отвернись, и все тут. Не видел, не заметил.