Главный конструктор торопливо закивал головой. Он сидел в кресле, безвольно опустив на колени вялые руки. Лицо его с выпуклым лбом и крупными, густо затененными ресницами глазами было бы красиво, если бы не стертая линия тонкого рта и не странная, не то робкая, не то виноватая, улыбка. Так же странен показался Бахиреву и его тоскливо бегающий взгляд.

Бахирев невольно вспомнил взгляд обезьяны в клетке Московского зоопарка, куда он водил Рыжика. Обезьяна как будто все время и боялась чего-то, и непрестанно искала выхода из клетки, и таилась от посторонних.

Похожее — и печальное и фальшивящее, и ищущее выхода — выражение таилось в глубине темных глаз главного конструктора.

— Видите, Борис Ильич, что получается, когда талант и знание работают на главном направлении… — упрямо продолжал Вальган, а конструктор в ответ быстро кивал головой и нервно шевелил костлявыми пальцами.

Закончив разговор, Вальган отпустил инженеров и подозвал Уханова.

— Сориентируйте Дмитрия Алексеевича.

— У нас с девяти рапорт, — сказал Уханов Бахиреву. — Хотите пойти? Сразу войдете в курс всех трудностей.

… Заводской двор говорил словами плакатов, карикатур, лозунгов, таблиц. У начала главной аллеи стояли стенды.

Уханов ввел Дмитрия в сборочный цех, оглянулся и сказал с гордостью:

— Два года назад реконструирован!

Застекленный, как оранжерея, цех был высок и светел. В синеве за сплошными стеклами по-весеннему сияло солнце. Из глубины цеха медлительно и неуклонно текла широкая лента главного конвейера. Течение ее казалось таким же заданным из века, как течение большой реки. Залитый солнечным светом, конвейер двигался, притягивая и подчиняя себе всех и все, — к нему на кран-балках неторопливо подплывали детали, подкатывали юркие автокарки, над ним взвивались гибкие шланги и тросы, к нему прильнули хлопотливые люди.