Принесут их в вагон, поставят ведро в сторонке. Раки повыползают, разбредутся по всему полу. В такие щели заберутся, что мать потом часами вылавливает их, выметает веником да проклинает наших рыболовов.

Дед Астап был из старых николаевских солдат. Служил он сторожем в депо. И были у деда две серебряные медали за турецкую войну. По праздникам он старательно наводил глянец на сапоги, потом еще усерднее чистил мелом серебряные медали и, нацепив их на грудь, торжественной поступью шел на станцию. Себя показать, как говаривал дед, и на людей поглядеть. Вернувшись со станции, дед обычно принимался похваляться:

— Иду это я, значит, прямо на жандарма, а он — в струнку передо мною… Так и вытянулся, так и замер… Видит, следовательно, герой идет… А то еще генерал мне навстречу… старенький такой. Ну я, значит, под козырек ему. А он, видно, сослепу не разглядел хорошенько, стал «во фрунт» да на всю платформу: «Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!» Это мне, значит… Вот оно как! Верно, подумал, что я поважнее его генерал буду… Да перед всеми людьми, перед всей нашей станцией. Вот что такое — николаевский солдат! Вот что значит — медали…

Тут дед горделиво стукал себя в грудь, чтобы медали те зазвенели, чтобы видели их все и знали, какой он, дед Астап, есть герой на свете: его даже сам жандарм боится, под козырек берет, и генерал «во фрунт» становится…

Отец и мать только делали вид, будто слушают деда: им уж не привыкать к его похвальбе. А Миколка пускался в спор, не верил.

— Ох и обманщик ты, дедушка!

— Это как так — обманщик? — Дед даже на табуретку опускался от злости.

— А так! Врешь ты все… Видел я, как ты шапку перед жандармом ломал. Даже крякнул еще, так низко поклонился ему. А перед начальником депо ты вообще без шапки ходишь… Вон когда дождь был, так ведь ты перед ним без шапки и ходил. Аж с лысины у тебя текло…