— Может, где и есть! — тут же подхватил кто-то.

— Сын полка! — добавил Тележко.

Они, отдыхая, постояли недели две здесь, над Влтавой. Потом, как всегда неожиданно, собрались и в конце дня двинулись в путь, и так же, как в России, шли женщины рядом со строем, забегали вперед ребятишки.

Батальоны, полки и бригады, дивизии и корпуса с техникой, с танками, самоходками, артиллерией, с походными кухнями и полевыми пекарнями, с типографиями и медсанбатами вытянулись в исполинскую многокилометровую колонну, и где-то, затерявшиеся в этой колонне, шли третий взвод и отделение гвардии сержанта Лабутина. Той же дорогой, какой они недавно двигались на запад, широко растянувшись по фронту, шли они теперь обратно. Целая армия. Это производило впечатление! Выходили обычно перед вечером, когда спадала жара, шли всю ночь, а под утро останавливались на привал. Через большие города проходили днем. Так, чеканя шаг, прошли они по заполненным людьми, любопытствующим улицам Вены, которую они брали два месяца тому назад. Они пересекли Австрию, опять, но с другой стороны, вошли в Венгрию, и их дивизия остановилась наконец под Будапештом, на острове, образованном двумя рукавами Дуная. Здесь они достроили городок из досок и прутьев, глины, черепицы и плащ-палаток и зажили размеренной мирной жизнью: подъем, физзарядка, политчас, завтрак, полевые занятия, обед, опять занятия, чистка оружия, личное время, отбой. И так каждый день. В середине лета распространился слух, что их отправляют на Дальний Восток, но постепенно слух этот затих, никуда их не отправили. Началась и тут же закончилась война с Японией. У них было политзанятие на эту тему. Так прожили они до зимы и встретили Новый год. Ударили холода. Замерз Дунай. Ветер свистел за тонкими стенками их стоящих строго по линейке самодельных хижин. Теперь возник новый слух, он все более и более креп, сладко волнуя и наполняя надеждой: «Скоро в Россию!» Стало доподлинно известно: на соседней станции формируется эшелон. И вот, наконец, они строят нары в вагонах, ставят печурки, грузятся и едут медленно-медленно. Машинист останавливает паровоз каждые полчаса, выходит, разговаривает со знакомыми, ест сало, пьет виноградное вино — бор. Потом мадьярский паровозик не может стронуть эшелон с места. Паровоз уезжает за помощью. Приходит еще паровоз, но нет первого, и так без конца.