Сперва начало сильно гореть севернее бавинского отделения. Туда стали стягивать силы из других мест. Был там и Бавин со своими ребятами. Его команда, которую он сбросил на пожар всю целиком, заблудилась в дыму, потерялась. Рации у них не было, он натерпелся страху. Тяжелый дым копился, висел над тайгой. Перестали ходить пароходы по реке, не выпускались самолеты. Только вертолеты трещали над верхушками сосен, с них безуспешно пытались рассмотреть что-нибудь.

Через неделю ребята вышли к реке, осунувшиеся, измученные, но в полном составе, все на ногах, таща на себе парашюты.

Потом стало гореть и у самого Бавина, чем дальше, тем больше. Места у нею были малонаселенные, деревни за десятки километров друг от друга, людей для тушения нет. А жара была на редкость устойчивая и длительная для здешней стороны, дожди не выпадали уже два месяца.

С центральной базы из Москвы приезжал начальник, имя которого и прежде все многократно слышали или видели напечатанным. Этим именем подписывались всевозможные инструкции и приказы. Начальник был поражен увиденным и сказал: «У вас тут отношение к пожару, как к закономерному явлению — к дождю или к снегу!» Это он, конечно, здорово сказал, но что они могли сделать?

Про отделение Бавина говорили на базе и в других отделениях: «Горит Бавин, горит», и сам он думал и говорил: «Горю», не в том смысле, что, мол, погорела премия или будут какие неприятности, нет, в другом, в том, что горит тайга. Он совсем замучился, хотя это и не было заметно, почти не ел и не спал, на квартиру приходил в темноте и вставал на рассвете. Он, как крестьянин в засуху, страстно, мучительно мечтал о дожде, о настоящем дожде, долгом, обложном. Иногда ночью он выходил босиком на крыльцо и задирал голову — ему казалось, что капли стучали по крыше, но вверху были крупные частые звезды.