Заметно было, что об этом Андрей Фомич много раз говорил и писал в различных заявлениях, потому и выучил, как урок или как боевой рапорт о выполнении задания. И, конечно, оттого, что много раз пришлось ему говорить одно и то же, в его голосе почти не было ни гнева, ни жалости, ни надежды, одна только досада да, пожалуй, еще усталость.

— Был бы жив — отозвался, — сказал Афанасий Николаевич и тут же сам себе возразил: — Да он уж и позабыл все. Вот Зинка, чего она помнить может?

Зина сейчас же заметила:

— Вот и все помню.

— Спать тебе пора.

— Да чтой-то не хочется.

И тут же широко зевнула.

— Ну сиди. — Афанасий Николаевич приподнял пустой стакан и сказал задумчиво: — Нам бы еще одну…

— Нет, я поеду. На двенадцатичасовой как раз успею. Всю неделю дома не был.

5

По дороге к реке Афанасий Николаевич снова заговорил:

— Ты эту старуху не осуждай.

— Это почему же?

— Да так уж. Привязанность к месту — это знаешь что? Это сила. Я вот тоже отказался от переселения…

— А тебе-то зачем? Деревня ваша остается на своем месте, так что…

Афанасий Николаевич перебил его:

— Не в этом дело. Деревня-то остается. Там у нас три деревни в колхозе, а тут одна. И земля почти вся там. Значит, не очень много дела будет. Бригада здесь останется маломощная, мне вроде и не по чину такая бригада. Вот она, привязанность, какая.

Они спустились к реке. Афанасий Николаевич бросил весла в лодку, загремела цепь, зашуршало под днищем, и звонко плеснула вода, расступаясь перед кормой.

— Давай, — сказал Афанасий Николаевич, — давай садись.