Он лежал под одеялом, подтянув коленки почти к самому подбородку, подложив руки, сложенные ладошка к ладошке, под щеку, и слушал, как в доме затихают все вечерние звуки и на смену им со всех сторон текут таинственные ночные шумы и шорохи. Тихонько дребезжат стекла в окне от проезжающего по улице грузовика, наверху по коридору ходит ночная няня тетя Катя в мягких туфлях, что-то скрипит в нижнем коридоре. Не мышка ли? Нет, это тетя Катя спускается вниз проведать больного.

Вот она приоткрыла дверь, Ленька почувствовал, как на его веках затрепетал неяркий свет из коридора, но он не пошевельнулся. Он пригрелся, и ему становилось все теплее и теплее. Тепло возникало где-то глубоко в нем самом, он и сам не понимал, где: в сердце, в голове, в животе, в ногах?.. Наверное, везде одновременно, потому что ему как-то сразу сделалось хорошо, как будто он сам растворяется в этом тепле. Вот он уже летит в теплом воздухе, среди красных и голубых цветов, как золотая пчела. Он залезает в чашечки колокольчиков, раскинув руки, бросается на желтые пушистые коврики ромашек и загорает, раскинув руки.

Потом он скатывается по белым пружинистым лепесткам и начинает кувыркаться на стеблях, веселиться вовсю, пока не сорвётся и не полетит куда-то в неведомую тёплую пропасть. Но он знает, что самое главное, самое хорошее еще только начинается. Оно всегда приходит, и не поймешь, во сне это или на самом деле, но оно приходит на смену всему тому бурному, ликующему, чем он только что самозабвенно жил во всю силу мальчишеского задора. Вот уж он совсем растворился в добром тепле, слился с ним, и тут около него возникает что-то большое, мягкое и очень сильное, сильнее всего на свете. Он задыхается от счастья и от сознания необыкновенной силы, которая переливается в него от этого большого и горячего счастья. Что это, он не знает.

До него доносится мягкий тягучий голос. Никаких слов не слышно, а только голос, как в песне, летящей издалека, — сонный, усталый и бесконечно добрый, как и само тепло, от которого шел этот голос. И еще он ощущает особенный запах, напоминающий запах теплого молока и чего-то еще, такого же неопределенного и прекрасного, как сонная песня. Ему так хорошо, как никогда не бывало на самом деле, и он говорит радостно-удивленно: