Подмигнув самой себе, Надежда — была не была! — разрушила строго уложенную косу, живые пряди вольно упали по плечам. Вот так! Затем она взяла с полки первую попавшуюся книжку, постояла с минуту, чтобы успокоиться и вышла из дому.

Улица была безлюдной, скучной, ветер гнал опавшие листья. Вид этой жалкой листвы словно бы отрезвил её на минуту: «Что я делаю? Глупость какая!» Но мысль тут же погасла, как в зимнюю ночь гаснет лёгкая искорка над трубой юрты.

— 

— Надежда Алгысовна, добрый день!

На школьном дворе, как всегда перед первым сентября, было столько детворы, что звон стоял в ушах.

«Здравствуйте! Добрый день!» — налево и направо отвечала она, не видя лиц перед собой и стремясь только вперёд: через двор, в конец длинного коридора, к учительской.

Перед дверью, обитой чёрным дерматином, она помедлила, собираясь с духом, и решительно вошла.

Учительская была пуста. В углу большой сумрачной комнаты, неожиданно тихой после гомона на дворе, сидел завуч. Он торопливо писал. Тимир Иванович Пестряков. Заслуженный учитель республики. Её муж.

Слыша, как кто-то вошёл, он поднял голову, очки сверкнули, и, честное слово, под этим взглядом законная жена Тимира Ивановича на секунду оробела, как школьница.

— А, это ты, Надя!

Он рассеянно улыбнулся ей и снова потянулся к листу. Но что-то в облике жены показалось ему необычным, Тимир Иванович ещё раз, теперь уже внимательней, поглядел на неё.

— 

Тут взгляд его упал на страницу под рукой, и человек забыл обо всём. Никому так трудно не приходится перед новым учебным годом, как завучу. Такая должность хлопотная, господи прости! Врагу не пожелаешь. Надежда тихонько вышла.

Он вернулся вечером, уже затемно, и с порога сказал: