Демин толкнул дверцу и вошел в жаркое нутро кузни. Полыхал горн;

Федосеич и его подручный с раскаленными от огня и опохмелки лицами трудились с тем стараньем, красивой ловкостью и серьезностью, что достаются лишь левой работе. В грохоте двух молотов не слышен был взвыв душевной боли и разочарования вошедшего человека. Демин ничего не мог сделать Федосеичу, о чем они знали оба, — попробуй найти другого кузнеца. Но и Федосеич нуждался в кузне, поэтому, ничуть не боясь инженера колхоза, все же старался не доводить его до остервенения, когда человек перестает думать о последствиях своих поступков.

Демин понимал всю тщетность слов, если они обращены к такому дремучему сердцу, как у дубасовского кузнеца, к тому же с завтрашнего дня начинался аврал и опасно раздражать нравного, нетрезвого старца. Но что-то сказать было необходимо для собственного спасения, а то не ровен час сосуд лопнет, и так вечно молчишь перед глупостью, наглостью и чтущим лишь собственную выгоду напором.

— Hеужто для бутылок другого места нету? — произнес он шатким от изворота голосом.

Кузнец оглянулся, будто знать не знал о его присутствии. Медвежьи глазки как лезвием чиркнули.

— У меня нету; Не нравится — возьми да убери.

— Я тебе не уборщица. Свое свинство сам затирай. Или катись от-сюдова к чертовой матери!..

Вот бы такие слова да по главному поводу: мол, кузня не частная лавочка, халтурщик ты и ханыга! А это выстрел, хоть и в упор, да холостой — кузнеца пустыми бутылками не убьешь. Так оно и было: Федосеич презрительно усмехнулся и гаркнул помощнику: "Ровнее держи, безрукий черт!"