Профессор Муршудов кипятил в соседней комнате шприц, готовил лекарства. Когда все было готово, он со шприцем в руках вернулся к постели Кафара.

— После этого укола вы будете чувствовать себя совсем хорошо.

Фарида отодвинулась от кровати, а когда шприц вошел в вену, даже отвернулась к стене.

— Та-ак, а теперь мы спокойненько уснем. Фарида торопливо повернулась к мужу. Гримаса боли на его лице постепенно разглаживалась, глаза были устремлены на нее и профессора. Не в силах вынести тоскливой тревоги, стоявшей в этих глазах, Фарида жалобно спросила:

— Как ты себя чувствуешь, Кафар? Проходит боль?

Кафар ничего не ответил, только чуть дрогнули его ресницы. Профессор Муршудов поправил на нем одеяло.

— Пока больному нельзя много разговаривать, пусть отдыхает. Его тошнило?

— Да. Сначала очень сильно тошнило.

— Ясно, ясно…

— Дай вам аллах всего самого хорошего, братец.

— Я только исполнил свой долг, сестра, самый обычный врачебный долг.

Когда младший Муршудов спустился во двор, старший торопливо спросил у него:

— Ну, как он?

— Перелом ноги.

— Ну, это не страшно. Нога — это полбеды. Я думал, хуже…

— Перелом и еще сотрясение мозга.

— Сотрясение? И сильное?

— Если верно все, что говорит его жена, не очень. Хотя это дело такое… Может, и сильное, да пока не дало о себе знать…

— Что, и кровоизлияние в мозг Может быть?

— Кто это сейчас скажет? Всякое случается.

— Ах, черт!

— Приезжала «скорая»?

— Была. Я их завернул, сказал, что сам отвез пострадавшего в больницу. Вот не было печали! Да-а, если вся эта история выплывет — не видать ребенку заграницы, как своих ушей.

Профессор Муршудов с каким-то недоуменным огорчением посмотрел на брата, вздохнул, достал из машины лед, вату, бинты и снова поднялся в дом. Теперь он делал холодный компресс — бинтовал, обкладывал голову Кафара льдом, снова бинтовал ее.