— Е-есть… Как это ему не быть, должон быть.

— Да нету же, бабушка!

— А ты не бреши, родимец. Старого человека нехорошо обманывать, грех, да…

Я ей говорю — нет, а она свое твердит:

— Я тут эсколь годов езжу, и всегда лесок был, а теперь нету? Как же это без лесочка? Без него нельзя, никак нельзя. Да…

Я над самым ухом кричу ей:

— Бабушка, да ты погляди: ведь вот с этой стороны поле, да?

— Ну, поле.

— Ас этой тоже поле. И прямо все поле — вон аж до того бугорка, видишь?

— Вижу, зачем пе видать? Бугорок, он бугорок и есть.

— А где же лесок твой?

— Там он и есть, за бугорком. И бахча там.

Выехали за бугор — перед нами село какое-то. Навстречу мужик едет. Я спросил его, он говорит:

— Да вы не туда попали. Эка вас дернуло куда! В Осиповку заехали. Вам бы надо за Глиняным оврагом налево повернуть, а вы — направо.

Я упустил вожжи из рук. «Вот тебе, — думаю, — и духом съездили!»

Мужик рассказал нам, как надо ехать до бахчи. Я достал вожжи, и мы поехали назад. Я старался не смотреть на бабку: все равно ведь с ней ничего не сделаешь. Если бы это мальчишка был, ему бы хоть по затылку можно дать, а то — старуха, бабушка. А она всю дорогу бормотала себе под нос:

— Во-от. А то: «Лесочка нет». Кто же это его, волки слопали, что ли? Да я тут эсколь годов езжу, и всегда лесочек был. Без него как же? Нельзя без него…

Ношепчет про себя, засмеется и опять:

— Лесочка, говорит, нет. Ну и озорник!

У самой бахчи она ни с того ни с сего заплакала. Выставила, вперед руки, смотрит на них и плачет.

— Бабушка, ты что это?

Она ничего мне не сказала, должно быть не расслышала. А сама с собой разговаривала:

— Сколь я его просила: «Господи, возьми ты меня, господи, туды, на небо к себе. Что я людей-то объедаю!» Нет, не берет, родимец. Да… Анисья — она сурьезная, карахтерная. Вечор как озлилась! «Горшок, — говорит, — разбила, сама того не стоишь». Человек, вишь, ей дешевле горшка. А что с ними делать, с руками-то? Не держат они, чисто деревянные…