Нил не появился ни в этот день, ни в следующий.

Тамара молчала, и ее лицо потемнело, будто обмороженное.

— Я очень виновата, — сказала она наконец старику, — оторвала тебя от дел. Но я отдам тебе все деньги, какие есть, и если хочешь, — вот это...

Достала из пальто свою фотографию, сломанную в нескольких местах.

— Берегла для Нила.

Она смущенно взглянула каюру в глаза:

— Не сердись. Я, верно, говорю глупости. Но я не хотела тебя обидеть. Просто у меня ничего нет, кроме денег и снимка.

— Деньги оставь себе, — отозвался каюр, — а карточку отдай.

Он спрятал снимок под ма́лицу и спросил:

— Может, еще немного подождем?

— Нет, теперь не приедет.

Старик уже кончил впрягать оленей в нарты, когда далеко на востоке послышался еле приметный звук.

Каюр отошел от упряжек и, набив трубку, поджег табак.

— Это Нил, Тамара. Теперь я, однако, немного отдохну.

Она не видела уже ни каюра, ни оленей: взгляд ее был устремлен в серую даль, откуда должен был появиться человек, которого она с одинаковым правом могла и любить, и ненавидеть.

Она ожидала, что Нил удивится, узнав ее, и, конечно, обрадуется, поняв, что ее привела сюда любовь, настоящая любовь, для которой нет расстояний.

Но и здесь он оказался верным себе. Заметив почти вплотную, в полумгле вечера, две упряжки, Нил резко затормозил машину и соскочил на снег. Разглядев Тамару, спокойно подошел к ней и потряс руку.

— Ты тоже получила назначение сюда?

— Нет.

— Тогда как же?

— Ждала тебя.

Он посмотрел на нее спокойно-укоризненным взглядом и пожал плечами:

— Проще было приехать ко мне в партию.

Он говорил так, будто приехать к нему в партию было все равно, что добраться от университета до общежития.

— Я не могла явиться к тебе туда.