А она гадала им про червонного или бубнового короля, толкуя о радостях, которых не было, о дальней дороге, по которой многие уходили безвозвратно, об известиях, которых многие не получали, и о счастливой звезде, которая не для всех загоралась. Старухи и молодухи слушали цыганку затаив дыхание и многие верили ее словам, ибо, уходя от нее, чувствовали, что тоска гложет их меньше и надежда оживает в сердце.

Как хорошая гадалка, Лишка сделалась предметом поклонения всего кирпичного завода. Отец и братья, пристрастившись к даровой выпивке, боялись чем-нибудь рассердить, прогневить ее. Никто и не помышлял о том, чтобы звать ее работать. Лишка делала что взбредет в голову, и никто не требовал от нее отчета. И раз ее не пытались заставить работать, утром она вставала раньше всех. Солнце, подернутое лиловой дымкой, находило ее в реке или в огороде на другом берегу — оттуда она приносила в подоле перец и помидоры. Иногда она уходила в лес. Мы с приятелем не отходили от нее ни на шаг, искали грибы, птичьи яйца, рвали цветы, травы и собирали землянику в лист лопуха, а потом лакомились ею где-нибудь под обрывом, над которым кружили пчелоеды. Лишка учила нас есть землянику, давя языком о небо — так сок, прохладный и сладкий как мед, гораздо вкуснее, — но нам было некогда смаковать.

В деревне Лишка появлялась каждые два-три дня — и только в тех домах, где ее ждали. Очень редко стучалась она в другие двери. Остальное время купалась и загорала нагишом, лежа на песке среди ивовых кустов.

Часто старик и его сыновья, работая, затягивали песню, а Лишка подхватывала и пела с такой страстью, что женщины, спускавшиеся с коромыслом к реке, останавливались, чтобы послушать. Огонь перед домиком окутывал ее золотистыми искрами, и люди, видя, как она проворно снует у очага, накрывает на стол и стелет постели, думали, что она спешит закончить дела и уйти, потому что голос ее, певший цыганскую песню, волнующую и печальную, звучал как любовный призыв, посланный какому-нибудь парню, поджидавшему ее в сумраке леса.