Турчанка сердито затрясла головой.

— Ускользнул, греховодник! Иди под окно, стряхни с себя блох-то!

— Бло-ох?! — удивился Люш. — Откуда им у меня взяться?!

— Господи, — запричитала Турчанка, подталкивая его. — Небось не святой! Сегодня первое марта, бестолочь, надо встать под окном и трижды крикнуть: «Март — в дом, блохи— вон!», не то летом блохи заедят.

— А сестрица Илинка кричала? Если она кричала, то и я крикну. Позови ее, пускай скажет.

— Фу ты, — досадовала Турчанка, размахивая решетом с орехами. — Видишь эти орехи? Так вот: все их разобью о твою голову, если не послушаешься.

Чтобы от нее отвязаться, Люш встал, попрочнее расставил ноги и трижды крикнул:

— Март — в дом, блохи — вон!

— Вот так, — успокоилась Турчанка, — Стариков надо слушаться, они не зря топтали землю. А теперь бери палку, с которой ночью шатался по деревне, и отправляйся отбивать лед с ячменя, что в конце огорода. А когда покончишь с этим делом, Турчанка сварит тебе кофейку, какой пила госпожа Вэрэску — царство ей небесное! — сладенького, пальчики оближешь!

— Напрасно ты за ее кости богу молишься, она своим кофием только в расход тебя ввела.

— Так я ж пью кофий из нута. Сама его по весне собираю, сама жарю. У, разбойник этакий!

От проклятий старухи Люшу только стало весело, и он отправился во двор. Ветер с вышины надул серые облака. Над кухонной трубой свились голубые ленты дыма. Кубрик, позвякивая цепью, с аппетитом слизывал с завалинки капли крови, что сочилась из тушки овцы, подвешенной на стене. Рядом, на деревянном помосте, высились ладно уложенные тюки табака, которые притащил Василе Попеску.

Люш отправился на веранду, где в углу стояла его палка с набалдашником. В соседней комнате Илинка просеивала муку; при звуке его шагов она высунула в приоткрытую дверь голову и сказала с завистью:

— В Рымник едешь, чертяка.

— Врешь ты все, — огрызнулся Люш, глядя на ее продолговатое лицо, испачканное мукой. — Врешь, потому что дура! — говорил он, размахивая палкой, будто хотел отвязаться от чертополоха.