— Мамочка-а! — бросилась Нина к матери.

Мать обняла Нину, прижала к себе, прикрывая рот рукой, громко заплакала.

Они плакали обе, а за окном горел город, и пламя все разрасталось и разрасталось.

Спустя час самолеты прилетели снова. Потом еще. И опять. Так было несколько дней. Как только всходило солнце, на западе появлялись самолеты, они летели на город и бросали, бросали бомбы, и несколько дней над Минском стоял черный дым и горели дома.

И как знойно, душно было в те дни. Стояла страшная жара, просто не верится, что когда-то Нине было жарко, ведь ей так холодно теперь, до боли, мучительно холодно, а ветер рвет ее одежду, скорее бы доехать.

Нина знала, что перекресток уже близко, она видела это по столбовым отметкам и внимательно следила, чтобы не проскочить поворота. Нина помнила, что дорога должна идти через лес, по обеим сторонам стоят стены елей.

Скорее бы доехать. Теперь Нина была б уже рада идти снова, очень уж холодно в кузове.

Наконец и перекресток. Нина что есть силы застучала по кабине. Машина остановилась.

Нина побежала к борту, чтоб быстрее слезть. Ноги стали словно деревянные, даже больно было ступать, кажется, вот-вот хрустнут, переломятся. И руки не слушаются, трудно ухватиться за борт. Нина с трудом перевалилась через него, долго искала окоченевшей ногой колесо, чтоб опереться, прежде чем соскочить на землю.

Немец снова высунул из кабины голову. Смеялся, глядя, как неуклюже слезала Нина с машины.

Она подошла к нему, чтобы рассчитаться.

— Вифиль? — спросила, едва шевеля губами. В словарном запасе Нины было несколько немецких слов.

Немец все смотрел на Нину и смеялся.