- Что Лев Толстой? - уточнил Сергей Кондратьевич.

- Бородинское сражение описал. Словами.

- На то он и Толстой, - обжигаясь горячими щами, сказал Константин Сергеевич. Но его реплика показалась старику неубедительной. Он подул в ложку, проглотил неторопливо, выпрямился на стуле и, не глядя ни на кого, проговорил:

- Одно дело - прочитать в книге, другое дело - там побывать.

- В сраженье? - не то в шутку, не то всерьез вставила Лада.

- На поле, - серьезно ответил старик. - Прочитать поле. Сердцем прочитать. И по-своему. Каждый по-своему. Вот я Каурову говорю про Бородино, а он мне про революцию в цехе. Выходит, он поле Бородинское прочитал не так, как я.

- Ну, а как ты, дедушка, прочитал? - уже забыв о том, что такое словами не расскажешь, живо поинтересовалась Лада и прибавила: - Какое оно?

- Широкое. Как Россия. И красивое.

- Что за революция у Каурова? - точно так же нетерпеливо, быстро перевел разговор Коля. Это черта молодости - все схватывать стремительно, но ни на чем долго не останавливаться: вперед и дальше бежать.

- Да разное, - не стал объяснять Сергей Кондратьевич и тоже неожиданно, чтоб только уязвить сына, ввернул: - Литейщиков ругал. Опять бракованное литье поставляете.

- А им что ни дай - все равно изгадят, - огрызнулся Константин Сергеевич. - Он бы лучше за своими стилягами присматривал. Вчера опять чепе.

- Что еще? - Старик метнул на сына сторожкий сухой взгляд.

- Ночью молот сожгли, - отрывисто бросил Константин Сергеевич.

- В кузнечном! - не спросил, а подтвердил Коля. - А при чем тут Кауров?

- А при том, что его шпана из механического забралась ночью в кузнечный, включила молот и сожгла, - резко, с нажимом на слова сказал Константин Сергеевич.

Наступила долгая пауза. Затем, нарушая ее, Коля спросил отца:

- Кто именно, не помнишь?

- Говорят, эти двое - тонкий и толстый