«Ну, брат, — говорю Фаньке, — давай скорее за стол, а то израсходую весь, отмеренный на жизнь, запас слюны!»

А он мне:

«Разве ты его уже не израсходовал на твои ложко-циклы?»

А сам грустный, грустный.

Все вокруг прекращают хлопотать над тарелками, смотрят на меня — ждут, что отвечу. Только не успеваю ничего сказать, кидается ко мне мама, заслоняет от глаз людских, плачет:

«Не его — меня осуждайте, это я сыночка таким обжорой без стыда, без совести вырастила…»

Тут Фанька говорит:

«Все мы горазды за матерей прятаться, а ты сам умей ответ держать, поднимись, скажи людям… Поднимайся, поднимайся… Да поднимайся же, черт тебя дери совсем!»

И за руку — дерг!

Просыпаюсь: надо мною и в самом деле склонился Фанька.

— Старшина объявил, — сообщает, — через полчаса выступаем на передовую.

Я чуть не разревелся:

— Даже холодца из-за тебя не попробовал!

Поскорее закрыл глаза, пытаясь хотя бы на минуту восстановить удивительное видение и жалея почему-то не о поросенке или пельменях, не о карасях в сметане, а именно о холодце. Может, потому, что по установившейся традиции с него начинается у нас в Сибири любое застолье.

— Дома побывал? — догадался Фанька — Брось, не переживай, наяву котелок с супом ждет.

Глянул — возле изголовья наш котелок и кучка сухарей. И моя ложка.

— Ну же, — подстегнул Фанька. — А то не успеем собраться.

— Без нас не уйдут, — хмыкнул я, склоняясь над котелком.

И как обожгло: уровень оставленного Фанькой супа заметно превышал «ватерлинию». Да, заметно. Недаром сразу ударило по глазам.

Поднялся я, выловил брошенный в суп кусок сухаря, отложил вместе с ложкой в сторону, отер губы и позвал Фаньку: