А поезд все шел и шел; казалось, так будет продолжаться вечно. Мы уже смирились с нашим положением, никто не нарушал молчания и не смотрел на часы.

Неожиданно в коридоре началось шевеление и несколько раз прозвучало название, которое мы уже почти перестали ждать.

Конец перрона, где остановился наш вагон, был слабо освещен. Мимо нас прошли редкие пассажиры, и мы остались одни, не зная, что делать дальше. И тут вырос из тьмы и стремительно приблизился бравый лейтенант. Вглядываясь в лица, он жал нам руки, спрашивал:

– Багажа больше нет? Отлично! – и окликнул кого-то.

Из темноты, стуча сапогами, появился рослый солдат, мне так и захотелось назвать его красноармейцем, взял наши вещи.

– Извините, можно побыстрее? – говорил лейтенант.

У нас уже отлегло от сердца.

– Но почему? – недоумевал композитор с некоторой жеманностью, как все композиторы.

– Извините, потом объясню.

– Нам говорили, что езды четыре часа, – пожаловалась певица.

– Четыре? Ну что вы! Восемь часов.

Мы вышли на пристанционную площадь, к машине. Солдат сел за руль. Лейтенант распахнул передо мной переднюю дверцу, явно уступая свое место. Я сперва удивился, чему обязан такой честью, но тут же понял, что просто он хочет сидеть рядом со знаменитым композитором.

Через минуту стало ясно, что большой, бросающий в небо свое сияние город остается в стороне. Мы углублялись в черноту предместий.

– Отвечаю на ваш вопрос, – сказал лейтенант. – Нам нужно будет переехать на остров, а паром польский и работает только до ноля часов.