А Игорь еще не знает… Так хотелось сказать ему, а не сказала. Потому что обидно за Новый год…

Хотелось плакать, но не было слез, облегчающих душу, делающих ее свободной для нового горя и нового счастья. Не помогли п соседи. «Подумаешь — горе! Ну, бывает. Бывает и еще хуже даже. Вот мой Боря два Новых года в Германии встретил, а сейчас вот ои — рядышком. Мы, жены военных, должны быть терпеливыми. Идем! Хватят дуться как мышь на крупу». Уговаривали. Даже за руки тянули. Не пошла. Вот такая гордая. А может, упрямая.

Потом, оставшись одна, вроде бы и пожалела, но стены многоэтажного дома гудели тем особым праздничным гулом, каким, наверное, гудит корпус корабля, входящего в родную гавань. Слышались музыка, голоса, топот ног. И снова всплыла жгучая обида. За себя, за свою судьбу.

Со дна чемодана извлекла мелко исписанный листок бумаги. Письмо от Виктора, бывшего жениха… Оп все еще помнит, все еще на что-то надеется. Чудак…

Надо же ей было сказать про Виктора!.. Про спокойную, «как у людей», жизнь…

Игорь по-разному относится к таким разговорам. Чаще всего добродушно и насмешливо: «Жена Цезаря вне подозрений!» И только в плохом настроении отмалчивается или бросает: «Зачем ты мне это говоришь?»

А сегодня, уходя на службу, вспылил:

— Надоела ты мне со своей спокойной жизнью! Где ты ее видела, такую жизнь? И Виктор твой, может, тоже сегодня в этой «скорой помощи» носится по городу как ошалелый. И ему бы, как и мне, ты устраивала головомойку за беспокойную жизнь, а я на этом фоне казался бы тебе ангелом. Как он сейчас кажется…

…Воспоминания о первых чувствах всегда чем-то сродни воде из «святого колодца», воде, насыщенной железом, и потому, сколько ни припадай к ней, опа только холодит зубы, но не утоляет жажды. Тот, кто оставлен нами нераскрытым, неузнанным и потому, наверное, хорошим, всегда окружен ореолом таинственности, мечтаний и необъяснимого сожаления.