— Прибыл в Москву и недели две просидел в экипаже. Потом вызвали в управление кадров, дали путевку на курорт. Два месяца там отсыпался, отъедался — и снова в экипаж. Думал, что заплесневею там, хотел скандалить, да приказ получил. И сразу сюда.

Продолговатое, сухое лицо Голованова неподвижно. Его глаза из-под лохматых бровей смотрят строго, ничем не выдавая того, что адмирал рад и приезду Норкина и тому, что тот так хорошо выглядит.

— Сегодня же принимайте часть, — тихо, но властно говорит он, и Норкин невольно выпрямляется на стуле. — Сроку даю месяц. Потом инспекторская проверка со всеми вытекающими из этого последствиями. Ясно?

— Так точно.

— Особых инструкций не даю: сами увидите, с чего начать. Одно скажу на прощанье… Готовить дивизион нужно к боям, к тяжелым боям. Вопросы есть?

— Никак нет. Разрешите идти, товарищ контргадми-рал?

— Идите, — кивнул Голованов. Норкин встал, повернулся и, твердо ставя ноги, вышел из кабинета, бесшумно притворив за собой дверь.

— Каков, а? — не удержался Голованов и подмигнул Ясеневу, показав глазами на дверь. — Я теперь с него не слезу, пока все хвосты не вытянет!..

А Норкин, сдвинув фуражку немного на затылок, в это, время вышагивал по улицам Киева, чутьем угадывая дорогу к Днепру. Чертовски хорошо вернуться в свою часть! И ничего-то тебе не страшно, и даже слякотная погода кажется чудесной!

По небу катились серые тучи. Мокрый снег хлопьями падал на голые деревья, на завитки чугунных решеток, прилипал к ним, и они, обрастая белоснежным пухом, словно теряли свою окаменелость и весомость. Снегом залепило погоны и верх фуражки, но, не замечая этого, Норкин шел по Крещатику, обходя воронки, согнутые в дугу фонарные столбы, расщепленные деревья. Везде развалину домов, груды битого кирпича, листы прожженного железа.